Примечание редактора:
Когда личный опыт жизни и смерти переплетается с метафорами упадка государственных институтов, политическое повествование перестает быть абстрактным обсуждением систем и становится глубоким эмоциональным переживанием. Эта статья, используя в качестве отправной точки смерть отца и рождение ребенка, расширяет личное осознание того, что «смерть — это процесс», до размышлений о нынешнем состоянии американской республиканской системы. По мнению автора, нынешние конфликты между компаниями, занимающимися искусственным интеллектом, и правительством — не изолированные события, а лишь одно из проявлений длительного ослабления институтов и дисбаланса властных структур.
Статья фокусируется на споре между Anthropic и оборонной системой США, начиная от условий контрактов и границ политики до угроз «рисков цепочки поставок». Обсуждаемое — уже не просто博弈 между бизнесом и правительством, а более фундаментальный вопрос: в эпоху передового ИИ, кому должна принадлежать контроль? Частным компаниям, исполнительной власти или же неким еще не созревшим общественным механизмам? Когда национальная безопасность становится оправданием для расширения власти, когда политические инструменты все больше полагаются на временные и принудительные меры, не ослабевает ли чувство правил и предсказуемости республиканского строя?
Технологический скачок и институциональные изменения могут происходить одновременно, и их пересечение часто влияет на направление эпохи. Автор подвергает сомнению действия правительства, но также сохраняет надежду на будущее восстановление институтов, одновременно напоминая читателям, что не следует просто приравнивать «демократический контроль» к «правительственному контролю». В контексте быстрой эволюции ИИ и постоянного переформатирования моделей управления, этот спор, возможно, является лишь прелюдией. Поиск нового баланса между безопасностью, эффективностью и свободой станет важной долгосрочной задачей.
Далее следует оригинальный текст:
Более десяти лет назад я сидел рядом с отцом и наблюдал, как он умирает. За шесть месяцев до этого он был полон энергии, сильнее, чем я сегодня, и ездил на велосипеде быстрее и выносливее, чем большинство двадцатилетних. Потом однажды он перенес операцию на сердце и уже никогда не был прежним. Казалось, его душу вынули, свет в его глазах погас. Изредка к нему возвращались проблески, и знакомый отец ненадолго возвращался в свое стареющее тело, но такие моменты становились все реже. Его мышление становилось отрывистым, голос — все тише.
В те шесть месяцев он repeatedly попадал в больницу и выписывался. В последний день его перевели в хоспис. В тот день он почти ничего не говорил. В последние часы жизни он был уже почти не в этом мире. Он лежал в постели, его дыхание замедлялось, звуки становились все тише. В конце концов их почти не было слышно, остался лишь тревожный «предсмертный хрип» — результат того, что тело уже не могло глотать. Тело, которое не может глотать, не может также есть или пить, в каком-то смысле оно уже прекратило борьбу.
Мы с матерью переглядывались, мы оба понимали, но не произносили вслух очевидного факта и не задавали вопросов, которые были у нас в сердцах. Мы знали, что времени осталось мало. Сказать или спросить что-то теперь уже не принесло бы полезной информации; расспросы лишь добавили бы боли.
Я не раз разговаривал с ним наедине. Я держал его за руку, пытаясь попрощаться. Мать вернулась в комнату, мы втроем держались за руки. В конечном итоге машина издала длинный звуковой сигнал, возвестив, что он переступил некую грань — грань, невидимую для находящихся в комнате. Во второй половине дня 26 декабря 2014 года отец скончался.
Спустя несколько дней, и одиннадцать лет спустя, 30 декабря 2025 года, родился мой сын. Я видел, как происходит смерть, и я видел, как рождается жизнь. Я понял, что и то, и другое — не мгновенное событие, а разворачивающийся процесс. Рождение — это череда пробуждений, смерть — череда засыпаний. Моему сыну потребуются годы, чтобы по-настоящему «родиться», а моему отцу потребовалось шесть месяцев, чтобы по-настоящему «уйти». Некоторым требуются десятилетия, чтобы медленно умереть.
В какой-то момент моей жизни, не могу точно сказать, когда, знакомая нам Американская республика начала умирать. Как и большинство естественных смертей, ее причины сложны и переплетены. Ни одно событие, кризис, атака, президент, партия, закон, идея, личность, предприятие, технология, ошибка, предательство, провал, просчет или иностранный противник не «привел» к началу смерти «в одиночку», хотя все они сыграли свою роль. Я не знаю, на каком этапе этого процесса мы находимся, но я знаю, что мы уже в «палате хосписа». Я знал это давно, хотя иногда, как и все скорбящие, предавался отрицанию. Я не любил об этом говорить, потому что разговоры часто приносят только боль.
Однако, не признавая, что мы сидим у постели умирающего, я не смог бы сегодня писать с аналитической строгостью, которой вы ожидаете. Чтобы честно обсуждать развитие передового искусственного интеллекта и то, какое будущее мы должны построить, нельзя игнорировать тот факт, что знакомая нам республика находится при смерти. Просто здесь нет машины, которая издаст для нас последний длинный сигнал. Мы можем только молча наблюдать.
В истории США наша республика多次 «умирала» и «возрождалась». Америка пережила не один акт «основания». Возможно, мы стоим на пороге очередного возрождения, открывая новую главу постоянного само重塑ления нации. Я на это надеюсь. Но также возможно, что у нас уже недостаточно добродетели и мудрости, чтобы поддержать новое основание, и более реалистично понимать, что мы медленно переходим к эре управления Америкой в «постреспубликанском» стиле. Я не претендую на знание ответа.
То, о чем я буду писать дальше, — это столкновение между компанией по искусственному интеллекту и правительством США. Я не хочу это преувеличивать. Та «смерть», которую я описываю, длилась бóльшую часть моей жизни. События, о которых я пишу, произошли на прошлой неделе и, возможно, будут в какой-то степени урегулированы в течение нескольких дней.
Я не говорю, что это событие «вызвало» смерть республики или что оно «открыло новую эру». Если оно и имеет какое-то значение, то лишь сделало происходящий упадок для меня лично более очевидным, труднее отрицаемым. Я рассматриваю события прошлой недели как «предсмертный хрип» старой республики, как звук, исходящий от тела, уже прекратившего борьбу.
Насколько мне известно, дело обстоит так: при администрации Байдена компания по искусственному интеллекту Anthropic заключила с Министерством обороны (ныне называемым «Военным министерством», далее — DoW) соглашение, разрешающее использование ее системы ИИ Claude в засекреченных средах. Это соглашение было расширено администрацией Трампа в июле 2025 года (полное раскрытие: в то время я работал в администрации Трампа, но не участвовал в этой сделке). Другие языковые модели можно было использовать в несекретных сценариях, но до недавнего времени для засекреченной работы, то есть связанной со сбором разведданных, боевыми операциями и т.д., можно было использовать только Claude.
Первоначальное соглашение, достигнутое командой Байдена с Anthropic, что примечательно, несколько ключевых разработчиков политики ИИ администрации Байдена сразу после окончания срока полномочий присоединились к Anthropic, содержало два ограничения на использование. Во-первых, Claude нельзя использовать для массовой слежки за американцами. Во-вторых, его нельзя использовать для управления смертоносными автономными оружиями, то есть оружием, способным полностью функционировать в процессе идентификации, отслеживания и уничтожения без участия человека. Администрация Трампа при расширении соглашения имела возможность проверить эти условия и в конечном итоге приняла их.
Чиновники Трампа заявили, что они передумали не потому, что им не терпелось заняться массовой слежкой или развернуть смертоносные автономные вооружения, а из-за неприятия самой идеи того, что частный бизнес устанавливает ограничения на использование технологий военными. Изменение позиции правительства побудило его принять политические меры, направленные на подрыв или даже уничтожение Anthropic — компании, которая, возможно, является одной из самых быстрорастущих в истории капитализма и считается当前 лидером в области ИИ в мире, при том что правительство на словах называет ИИ crucial для будущего страны. Но об этом чуть позже.
Позиция администрации Трампа не лишена оснований: действительно,听起来有些 неправильно, когда частные компании устанавливают ограничения на использование технологий военными. Однако на самом деле так поступают тысячи частных компаний. Каждая сделка между военными и частным бизнесом существует в форме контракта (hence и название «оборонный подрядчик»), и контракты обычно содержат operational ограничения (например, «Система X не может использоваться в стране Y», аналогично common условиям Starlink Маска), технические ограничения (например, «определенный истребитель сертифицирован для использования только в specific условиях») и ограничения интеллектуальной собственности («Подрядчик владеет соответствующими технологиями ИС и может повторно их использовать»).
В некоторых аспектах условия Anthropic аналогичны этим традиционным ограничениям. Например, компания выступала не против самих смертоносных автономных вооружений, а считала, что существующие передовые системы ИИ еще недостаточно надежны, чтобы autonomously решать вопросы жизни и смерти. Это quite похоже на «ограничения сертификации истребителей».
Но ключевое различие заключается в том, что ограничения, налагаемые Anthropic через контракт, больше похожи на политические, а не технические ограничения. Например, разница между «Этот истребитель не сертифицирован для полетов на определенной высоте» и «Вам не разрешено летать на определенной высоте». Возможно, военные изначально не должны были принимать такие условия, а частные компании — устанавливать их. Но администрация Байдена приняла, и администрация Трампа initially приняла, until передумала later.
Это само по себе указывает: такие условия — не абсурдное нарушение. Никакой закон не гласит, что в контрактах могут быть только технические ограничения, а не политические. Контракт не является незаконным, возможно, он просто с hindsight кажется не самым мудрым. Даже если вы поддерживаете позицию против массовой слежки и смертоносных автономных вооружений, вы можете считать, что оборонные контракты — не лучший инструмент для достижения политических целей. В условиях常规ных правил республики способ достижения новой политики — через законодательство.
Однако «через законодательство» в современной Америке все больше походит на шутку. Если вы искренне хотите достичь какого-то результата, законодательство уже не является приоритетным путем. Управление становится все более неформальным,临时性 усиливается, исполнительная власть膨胀, политические инструменты все меньше соответствуют своим целям.
Администрация Трампа заявила, что ее изменение позиции было вызвано двумя опасениями: во-первых, Anthropic может отозвать свои услуги в关键时刻; во-вторых, как субподрядчик, условия Anthropic могут связывать других военных подрядчиков. В дополнение к тому, что правительство рассматривало Anthropic как политического оппонента (возможно, они правильно判断), военные внезапно осознали, что зависят от компании, которой не доверяют.
Рациональным действием было бы расторгнуть контракт и публично объяснить причины, одновременно введя регуляторные положения, чтобы избежать подобных ситуаций в будущем. Но Военное министерство настояло на том, чтобы контракт разрешал «все законные用途», и пригрозило включить Anthropic в список «рисков цепочки поставок». Этот статус обычно присваивается только компаниям, контролируемым иностранными противниками, таким как Huawei. Военный министр пошел еще дальше, пригрозив заблокировать «любые коммерческие отношения» всех военных подрядчиков с Anthropic.
Это почти эквивалентно объявлению «корпоративного убийства» компании. Даже если пули не обязательно смертельны, их достаточно, чтобы передать сигнал: ведите бизнес на наших условиях, или ваш бизнес закончится.
Это затрагивает核心原则 Американской республики: частную собственность. Если бы военные сказали Google: «Продавайте глобальные персонализированные данные поиска, иначе будете признаны риском», — по сути это было бы то же самое, что и нынешние действия. Так называемая частная собственность — всего лишь ресурс, который может быть реквизирован во имя национальной безопасности.
Это повысит стоимость капитала для всей индустрии ИИ, подорвет международную可信мость американского ИИ и даже может навредить самой прибыльности индустрии ИИ.
С каждой сменой президента политика США становится все более непредсказуемой, грубой и произвольной. Трудно определить, когда именно испаряется упорядоченная свобода.
Даже если военный министр отзовет угрозу, ущерб уже нанесен. Правительство показало: стоит вам отказаться подчиниться, и вас могут объявить врагом. Это представляет更深шую эрозию американской политической культуры.
Что более важно, это первый по-настоящему публичный спор вокруг вопроса «где должен находиться контроль над передовым ИИ». Наши公共机构 ведут себя беспорядочно, злонамеренно и缺乏战略清晰度. Провалы политической элиты — не новость, а тема, усиливающаяся на протяжении двадцати лет: «Как и раньше, но заметно хуже».
Возможно, следующая фаза重建 будет тесно связана с продвинутым ИИ. При будущем строительстве институтов, пожалуйста, не приравнивайте «демократический контроль» к «правительственному контролю». Разрыв между ними никогда не был так очевиден, как сегодня.
Каким бы ни было будущее, мы должны обеспечить, чтобы массовая слежка и автономное оружие не могли разъедать свободу. Я приветствую лаборатории ИИ,守住红线. В ближайшие десятилетия наша свобода может оказаться более хрупкой, чем мы想象.
Каждый должен выбрать будущее, за которое он готов бороться или которое готов защищать. Делая выбор, пожалуйста, игнорируйте шум этого «предсмертного хрипа», сохраняйте независимое мышление. Вы вступаете в новую эру строительства институтов.
Но прежде, пожалуйста, уделите немного времени, чтобы оплакать ту самую Республику.
